Ru
«Невозможно смотреть на творчество Лагерфельда и думать, что он любил женщин».
Мода
15 3 260

Отталкивающая правда о правлении Карла Лагерфельда

Когда Лагерфельд правил миром моды, в мире выросло неравенство. Красота — сама вершина и определение красоты — стала принадлежать только невообразимо богатым.

Карл Лагерфельд мертв, а индустрия моды, которой он руководил из дома Chanel, раздирает свои одежды и выглядит убитой горем. Его муза, белая кошка по кличке Шупетт, которая существует в большей степени на Twitter — метафора его мизантропии, столь чистая, что я благодарна ему, — была сфотографирована в траурной вуали, и словно благодарила нас за слова соболезнования. То, что его главная возлюбленная была буквально не человеком и очень маленькой, неудивительно. (Ходят слухи, что, если она существует, она унаследует его состояние, хотя это запрещено французскими законами.)

Не думаю, что Лагерфельд действительно любил женщин. Невозможно наблюдать за его творчеством и думать, что он мог их любить. Невозможно наблюдать за его каменным лицом — из-за операции или нет, не знаю — и думать, что он нравился себе. Очевидно, и что часто отмечается, мода не должна быть женоненавистнической и исключительно ограниченной; мода – это лишь самовыражение, и поэтому морально нейтральна. Но она, безусловно, стала такой в эпоху, когда Лагерфельд доминировал в ее мире. В мире чистой иерархии он имел власть средневекового римского папы, и мог бы воспользоваться ею, чтобы сделать моду более доступной и жизнерадостной. Только посмотрите на изменения, которые Эдвард Эннинфул привнес в British Vogue. Он нанимает Пэрис Лис, транс-женщину, обозревателем, и первую обложку журнала украшает Адвоа Абоа, женщиной смешанной расы. Лагерфельд редко был таким доброжелательным или смелым: получать прибыль было его призванием, а женоненавистничество – его методом. Дома же он предпочитал боготворить кота.

Показы высокой моды в Париже, в которых он преуспел, привели в движение глобальную машину моды и распространили ее влияние на более скучные уголки Земли. Он решал, что красиво, а что нет, кого следует засветить, а кого проигнорировать. Ничто из этого не имело бы значения, если бы это не имело такой силы — мода, загнанная в угол, делает тривиальность своей защитой. Эта индустрия продавала духи и сумки (которые почти никто не может позволить себе их, а обладание такими деньгами само по себе является болезнью), демонстрируя постоянно ускользающий образ красоты, которого ни одна нормальная женщина не смогла бы достичь, не говоря уже о том, чтобы сохранит его. Девочки, которые носили его одежду, которые были такими же иллюзорными, как мимолетная мечта (он был художником, и его работы прекрасно выражали его философию), были очень молоденькие и маленькие. Когда вы смотрели на них, то казалось, что они только что родились, без изъянов, и существуют для того, чтобы служить украшением перьям и бантам Лагерфельда.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть молодой и прелестной, но это лишь мимолетные мгновения в жизни женщины. И Легерфельд ничего не предложил женщинам, которые так не выглядят — это почти всем женщинам. В Chanel он нанимал не совсем молодых женщин (ему приходилось это делать, так как модели и кошки не могут делать все), но им приходилось судорожно хвататься за свою молодость. Их лица были чрезмерно гладкими и расплывчатыми по краям, как будто они жили под проклятием — все время беспокоиться за собственное лицо, ни в коем случае не стареть. Молодые женщины — свежее тесто для его мифов — были теми, кого он жаждал. Он повсюду ставил женщин в несчастливую конкуренцию с своим детским «я», и невозможно представить себе ничего более печального и разрушительного для той самой души, которую мода призвана освободить.

Стоит отметить, опять же, что он не делал одежду сам; и сама одежда была почти случайностью в его искусстве. Скорее он создавал мощные и ложные мифы. Одежду делали группа преданных, очень умелых женщин (и несколько одаренных мужчин), носивших очки, на верхних этажах модного дома Chanel. То же можно наблюдать почти в каждом модном доме. Вы можете увидеть, что заслуги этих ремесленников признают, когда дизайнеры — например, Джон Гальяно или Ли Александр Маккуин — теряются в собственных творческих махинациях. Тогда их чествуют, и такая маленькая истина преподносится как покаяние за преступления в моде, и все снова возвращается к ненормальной нормальности.

Искусство Лагерфельда оказало более широкое влияние, чем просто разжигание ненависти к себе среди женщин для получения обычной прибыли и склонение умных женщин к сговору с ним. Это всегда было самым экстраординарным монтажом, который предлагал мода. В мире возросло неравенство, когда Лагерфельд правил модой. Красота — сама вершина и определение красоты — принадлежала только почти невообразимо богатым. Все для богатых, потому что они феи или боги; а остальным — крохи. В своем сердце он был лишь прислугой миру неравенства, который мы и создали.