Ru
Внутри собора после пожара. Вид на алтарь.
Общество
8 0 131

Нотр-Дам – это напоминание нам о том, как библейские истории сформировали нашу цивилизацию

Великолепные соборы и Евангелия символизируют нечто гораздо большее, чем просто религиозность, и олицетворяют человеческую выносливость и стремление к красоте.

Соборы принадлежат всем. В массовом опросе во Франции после пожара в Нотр-Даме мы часто слышали: «Я атеист, но Нотр-Дам – часть меня». Реакции в Британии были бы аналогичной: великий собор значит гораздо больше, чем место для религиозного культа, в узком смысле. Он олицетворяет собой человеческое мастерство, стремление к красоте и непрерывность развития общества в течение периода времени, намного превышающего даже множество жизней. В то же время, посещаемость церковных служб отражает национальную тенденцию к снижению количества последователей англиканской церкви, и не обязательно свидетельствует о широком распространении христианства.

На Пасху комментаторам кажется естественным говорить о «воскресении» разрушенного собора или использовать образ феникса, возродившегося из собственного пепла. Воскресение имеет гораздо более широкий смысл, чем просто религиозное значение. В северном полушарии оно ассоциируется с возрождением природы, и говорит о всеобщем желании победы над смертью.

Христианство началось с небольшой еврейской группы верующих в воскресение Иисуса, галилейского учителя и целителя. Для любого, кто читает Новый Завет, очевидно, что эта группа выжила только потому, что верила, что Иисус воскрес из мертвых. У нее не было никакого иного смысла, кроме празднования этого события и попытки убедить других евреев, а затем и неевреев, в истинности этого утверждения.

Но что они имели в виду под «воскресением»? Когда молния повредила Йорк-Минстер (York Minster) в 1984 году, некоторые религиозные деятели посчитали это за божественное наказание, поскольку Дэвид Дженкинс, пресловутый епископ Дарема, недавно получил там сан. Он объяснял воскресение Иисуса выражением «фокус с костями». Мало кто заметил, что он имел в виду то, что воскресение было не реанимацией трупа, а чем-то гораздо более загадочным.

Это было также нечто гораздо более важное. Несомненно, оживление трупа было бы чудом, но могло ничего не значить и быть случайным событием. Ранние христиане полагали, что воскресение Иисуса означало преобразование реальности, несмотря на то, что другие евреи указывали на тот факт, что реальность, похоже, не изменилась каким-либо измеримым образом. Христиане верили в то, что в мире происходит нечто совершенно новое, и связывали это с тем, что Иисусу была дарована какая-то новая жизнь, которая никогда не кончится.

На Пасху комментаторам кажется естественным говорить о «воскресении» разрушенного собора или использовать образ феникса, возродившегося из собственного пепла. 

В чем была суть этой новой жизни – они не могли точно сказать. В ранних христианских записях подразумевается событие воскресения, и все связывают его с верой в то, что воскресший Иисус «явился» ученикам. Некоторые считают, что записи расходятся в информации, кому он явился, и элементы вымысла смешались с воспоминаниями о каком-то катастрофическом опыте, который невозможно адекватно описать. Что-то, должно быть, положило начало раннему христианскому движению, но его лидеры, похоже, не совсем понимают, что именно это было: они могут только назвать это воскресением Иисуса, не сказав нам, что это на самом деле значило.

Евангелия существуют постольку, поскольку некоторые христиане решили, что они должны записать, кем был воскресший человек при его жизни. Воскресение кого-либо может быть плохой новостью, скажем, если речь идет о Нероне или Понтии Пилате. Зарождающейся церкви нужен был образ Иисуса, который бы демонстрировало, почему его воскресение было «Евангелием» – радостной вестью.

И все же все эти истории стали центральными в западной культуре. Народное религиозное рвение сглаживает их и рассматривает их как «евангельскую истину» – исторически священную, несмотря на сомнения, что многие авторы могли скрывать некоторые детали.

Евангелия писались не как части Библии, а как альтернативные способы описания характера и высказываний Иисуса. Они тоже парадоксальны. С одной стороны, они рассматривались не как священные писания, как книги Ветхого Завета, а просто как мемуары, источники информации о земной жизни Иисуса.

Они были написаны не в формате торжественных свитков высококультурных или священных писаний, а в виде старинных рукописей, скрепленными с одной стороны – то, что мы сейчас считаем обычными книгами. В то время рукопись была неофициальным форматом, который использовался как записная книжка, а не как средство для написания серьезной литературы. С другой стороны, их содержание считалось даже более важным, чем содержание еврейских писаний, Ветхого Завета. Причиной этому было то, что они описали как особое божественное вмешательство в мир – жизнь, смерть и воскресение Иисуса.

Эти древние истории, когда мы читаем их, мерцают и пропадают из фокуса нашего внимания. Каждый раз, когда мы хотим получить убедительные факты и однозначные свидетельства их истинности, то разочаровываемся. Новый Завет – не безусловный документ, а ряд «косых лучей света» на нечто, что всегда ускользает от нашего пытливого взгляда. Но его смысл, что Бог, в конечном счете, возродит жизнь даже из смерти, продолжает резонировать чувствам многих людей, кто не желает посвятить себя религиозной вере, но чувствует, что здесь есть что-то, что требует исследования и обещает надежду.

У меня на стене есть карикатура, на которой изображена маленькая церковь с надписью: «Важно, если это истинно». Чтение книг Нового Завета не обязательно убедит вас в том, что это правда. Но оно, по крайней мере, возможно даст чувство жажды новой жизни после смерти, с которой мы, и даже наши самые почитаемые культурные иконы, неизбежно столкнемся.