European media

Приватность, судя по всему, является исключительной аномалией ХХ века

Privacy is starting to seem like a very 20th-century anomaly

117 11 1733 4 min

На протяжении большей части истории человечества частной жизни как таковой у людей практически не было.

Итак, новое нормальное положение дел, когда все вокруг знают о вас если не всё, то многое, возможно, не такое уж и новое. Однако, Золотой Век частной жизни давал нам кое-что действительно важное.

Для средневековых сельских жителей гордость была непозволительной роскошью. В деревне Монтайлу, что служила домом приблизительно для 200 душ, люди часто спали по нескольку человек в одной кровати. Из-за этого они постоянно заражались вшами. Но это их особо не волновало: во Франции XIV века, выбирание вшей было отличной возможностью пообщаться. Женщина по имени Реаймонда Гилхоу, по словам историка Эммануэля Ле-Рой Лэдури, публично выбирала вшей из головы ее возлюбленного, который был священником. То же она делала и для его матери, «слушая последние сплетни ото всех, кто заходил в дом».

Очевидно, что и у самой Гилхоу особых секретов не было. Деревня была ее миром, и этот мир знал о ней все: о ее семье, о ее отношениях, и даже о ее личной гигиене. Все, что она говорила, могло быть услышано и передано другим. Все, что она писала… Хорошо, писать она не умела. У Раймонды Гилхоу не было никакого тайного дневника. Вся ее жизнь была на виду, и ничего скрыть она не могла.

Такой мир совсем без частной жизни нам пока еще кажется чуждым. Я говорю «пока еще», потому что параллелей между средневековой деревней и ее современным глобальным аналогом становится всё больше. На этой неделе правительство опубликовало законопроект, который наделяет его правом отслеживать активность граждан в Интернете. Писатель Роберт Харрис задавался вопросом, как подобные правительственные полномочия могли бы сказаться на нас 40 лет назад: «Предложение Терезы Мей весьма неоднозначно. Вообразите, что в 70-х годах британской контрразведке для борьбы с Ирландской республиканской армией потребовалось бы знать, кто посетил какой магазин, кто читает какую книгу, кто заказал какой-то товар». Но государственное наблюдение это ещё не всё. С переменными уровнями энтузиазма и согласия, мы регулярно подвергаемся наблюдению наших знакомых. Мы сообщаем всему миру информацию о нашем местонахождение, о наших отношениях, о том, что мы едим и что пьем. Любой незнакомец может изучить нашу ежедневную жизнь до мельчайшей детали: так чем мы отличаемся от средневековых французов, выбирающих друг у друга вшей?

В конечном счете, наша жизнь с точки зрения приватности почти не отличается от жизни Гилхоу. Пойдите на свидание, и вся деревня (читать: «все ваши друзья, их друзья и любой заинтересованный»), узнает об этом. Пожертвуйте деньги на благотворительность, и вся деревня узнает об этом. Рассердитесь в магазине, и вся деревня узнает об этом. Прочитайте какой-то еретический текст, и к вам придет шериф.

Это не совсем та «глобальная деревня», которую представлял Маршалл Маклухэн: «Эти новые средства массовой информации, — сказал он в 1964 году, — превратили наш мир в единое целое. Мир теперь походит на некий племенной барабан, который постоянно передает сообщения всем людям. Принцесса в Англии выходит замуж — все мы слышим об этом … землетрясение в Северной Африке, звезда Голливуда напивается — и вот вновь мы все слышим барабан». Тогда коммуникация была главным образом односторонней. Но в 2015 году сельские жители отвечают на его удары. Результат этого — в какой-то смысле более строгая среда, в которой каждое ваше движение и поведение отслеживается официально и неофициально. И это пришло на смену периода «расцвета частной жизни», который сейчас начинает казаться чем-то вроде аномалии.

Мы прошли долгий путь от выбирания вшей до появления идеи о праве на частную жизнь, которая наиболее ярко проявилась во второй половине XIX века. Тогда число людей, могущих себе позволить собственную спальню или дом, постепенно увеличивалось. Для некоторых рост городов означал роскошные резиденции и приватность, а для некоторых — бедную жизнь бок о бок с другими. Почта стала секретным средством общения тех, кто мог читать и писать (впервые неадресатом было прочитано перехваченное правительством письмо, адресованное итальянскому революционеру Джузеппе Маццини в 1844 году). Элиты находились под защитой законов против шантажа и клеветы, и в то же время они были тесно связаны строгой моралью.

Если у частной жизни и был Золотой Век, то этот период был в промежутке между ослаблением строгой морали и началом массового ведения хроники и наблюдения: во время, когда города на Западе получили возможность «перезапуститься», исчезнуть и возродиться вновь, измененными: полагаю, что с 1960-х и до конца века. В мюзикле Стивена Сондхейма «Компания» 1970 года есть ода Нью-Йорку под названием «Еще Сотня Людей» («Another Hundred People»), в которой изображается постоянный приток новоприбывших. В ней прослеживается острое ощущение безликости, обещания места, где люди, которые не подходят для жизни где-либо еще, могут найти приют и не подвергаться осуждениям недалеких соседей. Они могут встретиться и создать свои собственные «деревни» с нуля: «Это город незнакомцев, некоторые приезжают работать, некоторые играть… Те, кто остаются, могут найти друг друга на переполненных улицах и в охраняемых парках».

Теперь же анонимность наша совсем иного рода. Если вы знаете чье-то настоящее имя, вам не составит труда узнать, где он живет, с кем он спит и как зовут его сестру. С другой стороны, легионы интернет-пользователей указывают ложные идентификационные данные. Свобода, которую это предоставляет им, иногда является замечательной свободой города — свободой оставить прошлое позади и найти родственные души. Но часто это еще и свобода запугивать или угрожать, ничем не рискуя.

Взлет и падение частной жизни зеркально отражает взлет и падение средств массовой информации. Как объясняет Том Стэндэдж в своей захватывающей книге «Зловещее предзнаменование», поскольку большая часть информации об истории распространялась через общение, то есть создавалась «пользователями», она распространялась горизонтально и часто содержала персональные наблюдения или факты, достоверные только для одной местности. Брошюры, развороты газет и проспекты были повесткой дня. Время, которое мы проводили за чтением газеты, прослушиванием радио или просмотром ТВ, пассивно потребляя то, что кучка владельцев и редакторов подала для нас, могло ввести нас в заблуждение или подарить нам озарение. Но тем, кто был рожден в ХХ веке, это кажется естественным — как и понятие частной жизни. И нам определенно нужно внести некоторые корректировки в свое к этому отношение.

Новая норма, где все знают, что с вами происходит, может послужить хорошей иллюстрацией высказывания Альфонса Карра «plus ça change, plus c’est la même chose» («чем больше все меняется, тем в большей степени все остается по-прежнему»). И стоит отметить, что Раймонде Гилхоу пристальное наблюдение односельчан нисколько не мешало делать то, что ей нравилось. Возможно, и мы привыкнем к пристальным взглядам посторонних и в итоге без сожалений позволим всему идти своим чередом. Но уж коль мы возвращаемся к жизни в деревне, где все про всех все знают, нам стоит оплакать тот Золотой Век приватности и город, который позволил людям начать новую жизнь, подобно героям песни «Walk on the Wild Side» Лу Рида. Жизнь никогда больше не будет такой загадочной как тогда.

117 11
Источник: The Guardian
Перевод: Сергей Левин

Рекомендуем